У этого собора нет самой главной части. Растрелли задумывал ансамбль с колокольней такой высоты, какой в России ещё не строили: ярус за ярусом она должна была подняться над всем Смольным и спорить с самим Петербургом. Колокольню не построили. Собор остался без вертикали, к которой всё было рассчитано, — и в этой недовершённости есть своя прелесть, хотя задумано было иначе.
История началась с дома. Здесь, на месте Смоляного двора, где для флота варили смолу, Елизавета Петровна провела детство, и, став императрицей, она захотела построить на этом месте монастырь, в котором проведёт старость. Закладка состоялась в октябре тысяча семьсот сорок восьмого года: архиепископ обошёл с крестами старый дом и положил основание Воскресенскому Новодевичьему монастырю. Проект поручили обер-архитектору Растрелли, и он задумал комплекс с храмом, домовыми церквями, институтом для дворянских девушек и той самой колокольней. Институт в недостроенных стенах открыли раньше храма — в тысяча семьсот шестьдесят четвёртом году; туда привезли первых воспитанниц, и монастырский двор надолго стал учебным.
Строительство шло с размахом, пока не кончились деньги. Семилетняя война, дороговизна, смена вкусов — и работы остановились. Растрелли уехал из России, и отделка затянулась: пятиглавие уже стояло, но внутри было пусто, и так продолжалось несколько десятилетий. Город привык к недостроенному храму, как привыкают к незакрытой ране.
Достроили его только при Николае Первом. Василий Стасов получил задачу привести здание в порядок и закончить интерьеры — он не стал менять растреллиевский облик, а довёл до конца то, что было начато. Освятили собор в тысяча восемьсот тридцать пятом году; колокольни, разумеется, так и не появилась.
Голубо-белый фасад и сегодня выглядит наряднее, чем ожидаешь от храма: Растрелли умел делать здание праздничным, даже если повод для праздника не наступил. Внутри — просторный зал с колоннами, и акустика в нём такая, что с девяностых годов двадцатого века здесь стали давать концерты: орган, хор, симфонические программы.
С две тысячи пятнадцатого года собор передан церкви, и концерты в нём прекратились. Сейчас рядом снова говорят о колокольне, и споры идут нешуточные: восстанавливать то, чего никогда не было, или оставить пустоту как свидетельство? Пока пустота на месте, и, кажется, она говорит больше, чем говорила бы башня: у каждого большого замысла есть своя оборванная строка.