Выражение «лезть в бутылку», по преданию, родилось на этом острове. На западной стрелке острова стояла круглая арестантская башня, которую город быстро прозвал «бутылкой»; отсюда будто бы и пошла поговорка о человеке, который зря заводится. Легенда это или нет, но остров действительно был местом закрытым: склады, тюрьма, воинская часть — и почти два столетия ни одного случайного прохожего.
История началась с каналов. В тысяча семьсот девятнадцатом году между Невой и Мойкой прорыли Крюков и Адмиралтейский каналы, и получился остров. Название ему дали по складам: «Голландией» в Петербурге называли место у Адмиралтейства, где корабельный лес хранили по голландскому способу — вертикально, на торцах. Легенда приписывает имя самому Петру: считается, что он любил здесь отдыхать и для него построили домик и вырыли пруд.
В середине восемнадцатого века склады решили перестроить в камне. Работа шла по проекту Чевакинского: лес сушили не в штабелях, а конусами, и вместимость выросла. Краснокирпичные корпуса поначалу не штукатурили — считалось, что сухие стены лучше берегут дерево, — а фасады с аркадами доделывали уже по рисунку Валлен-Деламота. Ему же принадлежит арка, переброшенная через канал: тяжёлые сдвоенные колонны, полукруглый пролёт, светлая гирлянда над замком. Арку построили в тысяча семьсот семьдесят девятом — тысяча семьсот восемьдесят седьмом годах, и она и сегодня остаётся одним из самых узнаваемых сооружений острова — хотя ведёт всего лишь из внутреннего ковша в Мойку.
Потом остров ушёл из городской жизни. В двадцатых годах девятнадцатого века Штауберт поставил здесь кольцеобразную морскую тюрьму, и вместо торговли и складов началась служба — с конвоем, плацем и закрытыми воротами. В двадцатом веке здесь размещались военные склады, и попасть внутрь можно было только по пропуску.
В две тысячи шестнадцатом году остров открыли заново: разобрали завалы, привели в порядок набережные, посадили липовую аллею, поставили детскую площадку в виде корабля. В «бутылке» теперь кафе и мастерские, в бывшей кузнице — ресторан, а во внутреннем ковше снова стоит вода.
И выходит, что у острова два лица. С одной стороны — красная кирпичная стена с аркой, где пахло смолой и пенькой. С другой — газон, где лежат на траве с книжками. Между ними двести лет, и обе картинки одинаково настоящие: город умеет переделывать свои служебные дворы в места, куда хочется прийти просто так.