Большой начался с коммерческой привилегии. В марте тысяча семьсот семьдесят шестого года губернский прокурор князь Пётр Урусов получил разрешение императрицы «содержать всякого рода театральные представления, а также концерты, воксалы и маскарады» — то есть монополию на развлечения в Москве. В компаньоны он взял английского «эквилибриста» и механика Майкла Меддокса, и через несколько лет на Петровке вырос первый каменный театр города.
Тот театр сгорел, потом сгорел и второй, деревянный, на Арбате, а после пожара тысяча восемьсот двенадцатого года труппа играла в частных домах, пока не получила новое здание. Новое здание строил Осип Бове: он взял проект Андрея Михайлова, уменьшил высоту, развернул к площади квадригу Аполлона и сделал театр центром послепожарной Москвы. Открытие состоялось в двадцать пятом году.
В пятьдесят третьем театр загорелся снова — на этот раз уцелели стены, но выгорели зал и сцена. Восстанавливал его Альберт Кавос, главный архитектор императорских театров. Он поднял здание, переделал декор в духе ранней эклектики, а над портиком поставил бронзовую квадригу работы Петра Клодта — ту самую, что видна с Театральной площади. Алебастровая скульптура погибла в огне, и её заменили металлом.
Зал знаменит акустикой. Секрет не в одном приёме, а в совокупности: форма подковы, парусиновые и деревянные элементы, резонанс пустот, особая отделка. Специалисты спорят, что именно делает звук таким, и это одна из причин, по которой реставраторы старались ничего не менять без нужды. Когда в две тысячи пятом театр закрыли на реконструкцию, от исторического здания оставили три несущие стены, а под фундаментом вырыли котлован глубиной больше тридцати метров.
Работы затянулись на шесть лет вместо трёх, стоимость выросла в разы, и вокруг стройки разгорелся скандал с участием Счётной палаты. Зато зал вернули к историческому облику, а количество мест уменьшили — ради комфорта и той самой акустики. На сцену вернулся парчовый занавес, сделанный по рисунку Фёдора Федоровского: его восстановили, заменив гербы и надписи. Открытие состоялось в октябре две тысячи одиннадцатого года.
Театр пережил эвакуацию в Куйбышев и вернулся в Москву. Сегодня на фасаде всё та же квадрига, а под ней — очередь, в которой стоят и те, кто пришёл впервые, и те, кто ходит десятилетиями. Театр, который трижды горел и дважды отстраивался заново, научился главному: не бояться быть перестроенным, но хранить то, что нельзя восстановить, — звук.