Сам Чехов называл этот дом «комодом». Дом двухэтажный, каменный, выстроенный в шатровом стиле. Красный, с эркерами, нелепо нарядный для доходного флигеля, он и правда похож на мебель — приземистую, с ящиками. В нём семья Чеховых прожила четыре года — с тысяча восемьсот восемьдесят шестого по тысяча восемьсот девяностый, и эти годы оказались для писателя поворотными.
До этого Чеховы сменили около двенадцати квартир: отец разорился, денег не хватало, хозяева выгоняли семью. Садовая-Кудринская стала первым адресом, где появился настоящий дом, пусть и снятый. Здесь Чехов, уже известный автор коротких рассказов, начал писать всерьёз: «Степь», «Скучную историю», пьесы «Иванов» и «Лешего». Отсюда началась его литературная карьера в том смысле, в каком её понимают биографы.
Он был не только писателем. Получив звание уездного врача, Чехов принимал пациентов прямо в кабинете — каждый день, до последних лет жизни. В музее сохранилась чернильница с фигуркой лошади, подаренная благодарными пациентками, подсвечники в виде драконов, рыболовные снасти. Над столом висят портреты актёров, игравших в его пьесах.
Дом был открытым. Сюда приходили Короленко, Плещеев, Гиляровский, Григорович, архитектор Шехтель; Левитан подарил другу две картины, и они висят в музее. Приглашение звучало по-домашнему: приходи в воскресенье вечером в «комод», весело проведём время. В квартире жила большая семья — сестра Мария, братья, — а отец жил отдельно, у брата Ивана.
Постоянная экспозиция открылась четырнадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года, к пятидесятилетию со дня смерти писателя. Дом к тому времени был жилым и порядком перестроенным: прежнее расположение комнат восстанавливали по письмам, фотографиям и воспоминаниям — вплоть до цвета обоев и рисунка печей. Коллекция начала собираться ещё с начала двадцатого века, и сегодня в ней личные вещи, фотографии, прижизненные издания, мебель, картины.
Стоит подняться на второй этаж и постоять в кабинете. Стол, керосиновая лампа, пейзажи на стенах — всё скромно, почти бедно, если вспомнить, что здесь принимали цвет московской интеллигенции. В столовой семьи стоял самовар, и за стол садились в одно время. Медицинский кабинет и литературная мастерская помещались в одной комнате — так тесно переплетались здесь два дела, и это лучше любой биографии объясняет, откуда в чеховских рассказах столько точности и сострадания.