Пруд здесь один, патриарха нет уже триста лет, а название звучит так, будто оба никуда не девались. Это место — окаменевшая география: Козье болото, патриаршая слобода, рыбные пруды, бульвар. Каждый слой оставил свой след в имени и почти ничего — в облике. Глубина пруда — до двух с половиной метров.
До семнадцатого века тут было болото, на котором держали коз — отсюда Козихинские переулки. Место считалось нечистым и страшным: на болоте казнили опальных бояр, а летописные слова «казнён на Болоте» относятся, как полагают исследователи, именно к этим топям, а не к Болотной площади. В конце века патриарх Иоаким велел осушить трясину и вырыть три пруда, где разводили рыбу к патриаршему столу.
Когда патриаршество отменили, хозяйство пришло в запустение, пруды снова заболотились. После пожара тысяча восемьсот двенадцатого года три пруда засыпали, оставив один, — его вычистили, устроили вокруг сквер и бульвар. Район отстраивался заново: появились каменные дома, и пруд стал центром маленького сквера. С тех пор Патриаршие стали местом для прогулок: сюда приходили гулять семьями; позже здесь появилась и московская богема. В начале двадцатого века вокруг выросли доходные дома и особняки, пруд обнесли оградой, и катание на лодках летом, а зимой на коньках, вошло в обязательный московский обиход.
Имя пруда переписывали дважды. В тридцать втором году его назвали Пионерским, а в девяносто втором вернули историческое. Летом у воды устраивают книжную ярмарку и Булгаковские вечера. Воды от этого не прибавилось, зато вернулась память: на бульваре снова сидят с книгами, а летом у воды не протолкнуться. Зимой пруд становится катком.
Литературная слава пришла сюда из романа, который начинается на этих дорожках. Булгаков поселил на Патриарших встречу, из которой вырос весь сюжет; затем в тексте появляется трамвай, и с тех пор экскурсоводы показывают место, где могла бы произойти катастрофа. Скамейки, липы, вода в ограде — декорация к разговору, который читатели знают почти наизусть.
Хорошо прийти сюда в будний день, когда нет ни праздника, ни толпы. В выходные здесь тесно, зато в будни слышно, как шумит вода и переговариваются птицы. Тогда видно, что Патриаршие — это не достопримечательность, а двор: узкие переулки, детские коляски, старухи на скамейках, кто-то кормит уток. Большая литература не сделала это место торжественным — она его очеловечила. Место осталось двором, только очень известным.
