Красной площадь назвали не за цвет. В старину это слово означало прежде всего «красивая», «парадная», и в документах новое имя появляется в тысяча шестьсот шестьдесят первом году — сначала робко, потом всё чаще, пока не вытесняет прежние названия окончательно. До того её называли Пожаром, и это слово означало не только пепелище, но и пустое торговое место.
Площадь и правда выросла из пустыря. Между кремлёвской стеной и посадом лежала полоса, которую то и дело выжигали пожары; на выгоревшем пространстве торговали, и постепенно стихийный рынок стал главным торгом города. Вдоль стены шёл ров, наполненный водой, — он отделял крепость от площади и заодно служил защитой. У деревянной церкви Троицы на рву образовалась Троицкая площадь, и это имя держалось почти век.
Почти в центре стоит круглый каменный помост — Лобное место. Принято думать, что здесь казнили; на самом деле с него оглашали царские указы и произносили проповеди, а смертные приговоры приводили в исполнение рядом, на площади. Помост был трибуной, а не эшафотом: место, где власть говорила с народом, а не где народ наказывали.
В тысяча восемьсот пятнадцатом году площадь начал перестраивать Осип Бове. Ров засыпали, старые лавки разобрали, вместо них поставили новые торговые ряды, а землю покрыли камнем. Через шесть лет у торговых рядов встал памятник Минину и Пожарскому работы Ивана Мартоса — считается, что это первый скульптурный монумент Москвы; его поставили не в честь царей, а в честь людей, которые собрали ополчение.
В тридцатых годах прошлого века облик площади снова переменился: разобрали Казанский собор и Воскресенские ворота, памятник передвинули к Покровскому собору, а булыжник заменили брусчаткой из карельского габбро-диабаза. Камни для неё кололи вручную, поэтому двух одинаковых не найти: рисунок на каждом свой. Говорят, что такая брусчатка способна выдержать века, и в это легко поверить, когда смотришь на её тёмную, почти чугунную поверхность.
Потом историю стали возвращать. В девяностых восстановили Воскресенские ворота с Иверской часовней и Казанский собор, и площадь вновь стала тем, чем была почти всегда: местом, где город показывает себя. Зимой здесь заливают каток, летом устраивают концерты, и сцена снова работает так же, как в семнадцатом веке, когда на Пожаре выстраивали полки перед иностранными послами. По ней ходят, на ней стоят, её пересекают насквозь — и почти никто не задумывается, что идёт по дну бывшего рва.
